Рав Леви. Философия иудаизма, Тора. Бней Ноах, каббала
Ахарей мот и Булгаков

16.7. И возьмет двух козлов, и поставит их пред Господа у входа шатра соборного. И положит Аарон на обоих козлов жребий: жребий один для Господа, а жребий другой — к Азазелу.

Это использование жребия при принесении в жертву двух козлов в Йом Кипурим, как известно, связывается Зогаром с пуром, т.е. с тем жребием, который бросал Аман, выискивая наиболее благоприятный день для окончательного решения еврейского вопроса. Йом Ки-Пурим — Йом как Пурим (день Искупления — день как Пурим) — так обыгрывает Зогар имена этих праздников.

Идея антиномизма, идея сокрытия добра во зле, и зла в добре, идея выворачивания смысла внутри одной и той же ситуации широко принята в иудаизме. Но есть в данном вопросе еще одна деталь, на которую стоит специально обратить внимание, а именно карнавальный аспект подобного антиномизма. Пурим — это карнавал, т.е. праздник, когда палач и жертва меняются ролями (когда, как сказано в самой книге Эстер 9.1: «все переворачивается наоборот»). И в то же время Пурим отличается от христианского карнавала с его довольно схожими «переодеваниями» своей абсолютной ортодоксальностью.

Смена жребия, смена ролей — это основной смысл Пурима в той же мере, в какой непредсказуемость Божественного решения — основа Дня Искупления. Таким образом, карнавальность Пурима (а соответственно и Йом Кипура) — это внутренняя характеристика Праздника. В еврейском мире отсутствует внерелигиозный и тем более антирелигиозный карнавал.

И наоборот, христианский карнавал — это то, что стоит вне церкви, это то, что противостоит религиозному миру извне, это своеобразный бунт против официоза, предельным выражением которого является современный сатанизм. К такого рода если не карнавалам, то карнавальным романам и пьесам, относится и описание сатанинских оргий, происходящих в Вальпургиеву ночь, т.е. в ночь с 30 апреля на 1 мая, день св.Вальпургии. Вот как характеризует этого рода литературу (в данном случае одну пьесу ХIII века) Бахтин: «(Пьеса) вся сплошь до мельчайших деталей вырастает из атмосферы и тематики этого первомайского праздника… На время праздника власть официального мира — церкви и государства — как бы приостанавливается. Миру разрешено выйти из его обычной колеи. В самой пьесе конец праздничной вольности показан очень четко утренним колокольным звоном. В самой тематике праздника существенное место занимает пир — ужин фей в беседке и пирушка участников праздника в кабачке… Временная отмена исключительной власти официального церковного мира приводит к временному возвращению развенчанных языческих богов: становится возможным прохождение арлекинов, появление фей, становится возможным праздник проституток… Очень важна тема глупости и безумия… Глупость, конечно, глубоко амбивалентна: в ней есть и отрицательный момент снижения и уничтожения, и положительный момент обновления и правды. Глупость — обратная мудрость, обратная правда. Это — изнанка и низ официальной, господствующей правды; глупость прежде всего проявляется в непонимании законов и условности официального мира и в уклонении от них…».

Здесь уместно задаться вопросом: какое место занимает «Великий бал сатаны», описанный Булгаковым, в контексте христианского и еврейского отношения к карнавалу и вообще к «демонической» литературе? Это вопрос тем более интересен, что согласно сложившимся в средневековье представлениям христианского мира, евреи имеют прямое отношение к культу дьявола, а в своих дневниках Булгаков зарекомендовал себя в качестве антисемита. Во всяком случае, из дюжины его реплик в адрес евреев-комиссаров с очевидностью следует, что Булгаков считал большевизм еврейским мероприятием.

Впрочем, это отношение трудно признать устоявшимся. Булгаков вел упомянутый дневник с января 1922 года по декабрь 1925, при этом обращает на себя внимание, что все антисемитские высказывания относятся к концу декабря 1924 года — началу января 1925, что позволяет думать о каком-то случайном всплеске, обусловленном внешней причиной (24 декабря: “Сегодня еще я в ярости”). Во всяком случае никаких явных следов антисемитизма в более поздний период жизни Булгакова не имеется, а в пору создания «Мастера и Маргариты» писатель поддерживал тесные дружеские связи с евреями (Цейтлин, Виленкин). Более того, как установила Лидия Яновская, отец Елены Сергеевны, Сергей Маркович Нюренберг, был еврей (а не немец, как считалось прежде) — Шмуэль Янкель Ниренберг. При этом Яновская убедительно показывает, что Булгаков не мог об этом не знать.

Существуют критики, пытающиеся показать, что образы «Великого бала сатаны» перекликаются с образами некоторых антисемитских романов. Опускаться до полемики с этими «исследователями» я не стану, однако хочу отметить, что даже если их основной тезис верен, если Булгаков действительно черпал свои литературные образы из мутных источников черносотенных изданий, то отождествление Воланда с Евреем будет означать, что в «Мастере и Маргарите» булгаковский антисемитизм оказался как раз преодолен! Ведь Булгаков не только выписал Мессира с любовью и в позитивном аспекте, он открыто называл Воланда главным героем своего романа, которого одновременно признавал своим астральным меценатом!

Если Воланд, как считает один из таких «исследователей» — это коллективный портрет еврея, то Мастер и Маргарита — это как раз апология еврейства. Ведь загадочная «позитивность» Воланда отмечается всеми исследователями «Мастера и Маргариты». В этой позитивности заключается основная тайна этого романа (разгадке которой в значительной мере и посвящено мое исследование). Так чешская исследовательница Ольнова назвала «Мастера и Маргариту» «Антифаустом». Канадский ученый А.К.Райт пишет: «Хотя булгаковский дьявол действительно «вечно совершает благо», очень мало оснований утверждать, что он «вечно хочет зла». «Пусть даже убийство Берлиоза останется на совести Воланда, зато во всех других случаях он морально безупречен — пишет В.Лакшин и продолжает — Сам Воланд и его свита нимало не скрывают, что едва ли не во всех своих действиях они руководствуются добродетельными и даже назидательными целями». «Воланд не позволяет шуток по поводу «Света». Такого дьявола в мировой литературе до Булгакова действительно не было» — отмечает Л.Яновская.

Впрочем, даже если бы обвинения «Мастера и Маргариты» в антисемитском подтексте подтвердились бы, это бы мало что для меня изменило. Для моего исследования важно не то, что Булгаков замышлял и на что опирался, а то что у него реально получилось. А реально, быть может, ничто так не связало Россию и Израиль, как этот роман Булгакова. Москва — это не только третий Рим, Москва — это еще и второй Иерусалим! Именно это провозгласил Михаил Булгаков. Почему же эти города связал темный дух, почему их связал карнавал, связал Азазел? Вернемся еще раз к словам Торы:

16.7. И положит Аарон на обоих козлов жребий: жребий один для Господа, а жребий другой — к Азазелу.

То, что Булгаков иудаизировал Евангелие, то что в форме романа он расправился с «Христом керигмы» — знаменательно, но не ново. Множество авторов христианского мира уже проделали это до него. Новым явилось то, что он иудаизировал также и Сатану. Причем иудаизировал оба эти образа в связи друг с другом. Ведь именно Сатана подтверждает истинность описываемых в романе евангельских событий, т.е. ту самую «абсолютно точную» версию («исторического Иисуса»), которая приходит на смену традиционной «путанице» («Христу керигмы»).

Связь Правдолюбца и Сатаны, их определенный синергизм в самом романе почти не обсуждается, но неявно предполагается. Одни объясняют подобную экзотическую концепцию влиянием маргинальных гностических сект; другие — влиянием антропософии, с которой Булгаков мог быть скорее знаком, нежели с богомильством, и которую, как они считают, он откровенно пародировал. Я не берусь судить о том, кто именно влиял на Булгакова и насколько серьезно сам он к идее синергизма добра и зла относился. Как я уже отметил, меня этот вопрос интересует прежде всего феноменологически. А феноменологически эта идея Булгакова достаточно близка иудейской.

Так Булгаков вкладывает в уста Воланда вполне отчетливую концепцию, целиком соответствующую каббалистической концепции «искр» добра и неизбежно покрывающих их «скорлуп» зла: «Что бы делало твое добро, — спрашивает Воланд Левия Матвея, — если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени?… Не хочешь ли ты ободрать весь Земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом?»

В самом деле, согласно иудаизму искры (ницоцот) и скорлупы (клипот) — неотделимы друг от друга. Иными словами, противостоя Тьме, сам Свет всегда есть уже сочетание Света и Тьмы, как Жизнь всегда есть сочетание Жизни и Смерти. Без смерти, которую жизни приходится преодолевать, немыслима сама жизнь. Но это значит, что смерть можно осмыслить не только как реальность противостоящую жизни (борьба с которой именуется в каббале «иткафья» — «подчинение»), но и как реальность жизнь утверждающую (в терминах каббалы «итгапха» — «превращение»). Именно поэтому подобного рода прозрения в принципе могут выговариваться в иудаизме (и у Булгакова) Ангелом Смерти.

Однако прежде чем попытаться придать булгаковскому опыту иудейскую трактовку, мне представляется уместным обратиться к тому, как он может восприниматься самой секулярной духовностью. Вот, например, как понимает Булгакова Лакшин: «В законе справедливости, трубадуром которого выступает в романе дьявол, есть, впрочем, одна сторона, неприятная ему самому. Воланд ставит правилом своей деятельности возмездие, воздаяние, но совершенно глух к идее милосердия. А между тем без милосердия, как и без возмездия, убежден Булгаков, не может жить в мире справедливость. И женскому сердцу Маргариты дано в романе выразить эту мысль. Маргарита отказывается от любезного предложения Воланда покарать Латунского мгновенной смертью… Еще более досаждает Воланду история с несчастной Фридой. Эта Фрида, обманутая и удушившая платком ребенка, — вариация гетевской Гретхен… Маргарита обращается к Воланду с просьбой помиловать Фриду. Но Воланд не в силах помочь: прощать должно другое ведомство. И это легче сделать, пожалуй, самой Маргарите… Как мы теперь начинаем понимать, справедливость в представлении Булгакова не сводится к наказанию, расплате и воздаянию. Справедливостью распоряжаются два ведомства, функции которых строго разделены: ведомство возмездия и ведомство милосердия».

Здесь, впрочем, уместно привести само это рассматриваемое Лакшином высказывание Воланда: «Дело в том, дорогая королева, что тут произошла маленькая путаница. Каждое ведомство должно заниматься своими делами. Не спорю, наши возможности довольно велики, они гораздо больше, чем полагают некоторые, не очень зоркие люди… но просто, какой смысл в том, чтобы сделать то, что полагается делать другому, как я выразился, ведомству? Итак, я этого делать не буду, а вы это сделаете сами».

Остается только удивляться тому, как и Булгаков и Лакшин, по всей видимости имеющие весьма отдаленные, чтобы не сказать превратные представления об иудаизме, воспроизводят целыми блоками его ключевые концепции! Ведь в том ряду всевозможных имен, которые используются в отношении сфирот, такие, как например, «сады», «силы», «короны», вполне можно применить и «карнавальное» имя «ведомства», т.е. имя, как бы даваемое сфирот демоническим миром. Как бы то ни было, каббала учит, что сфира Дин (Суд), соответствующая в нижнем мире Ицхаку — уравновешивается сфирой Хесед (Милости), соответствующей Аврааму, и порождает при этом третью сфиру — Тиферет, т.е. Красоту или если угодно Справедливость, соответствующую Иакову. И именно озлокачествление качества Суда, т.е. его отказ принять этот синтез, породил согласно иудаизму мир демонический, который прообразует порожденный Ицхаком Эсав.

Однако при этом, впрочем, важно повторить, что сама эта демоническая сфера подотчетна Создателю. Даже при всей своей отчужденности, при всей своей иррациональной ужасности и опасности для человека, Сатана — не бунтарь, а верный функционер того, чьим словом Создан мир. Если перефразировать на еврейский манер известное высказывание Достоевского: «Бог и дьявол воюют, а поле их битвы сердце человека», то можно было бы сказать так: «Бог и человек судятся, а ангелы — судебные исполнители».

Ангелы, а соответственно и демоны в христианском представлении — это вполне свободные личные существа. И поэтому для христианина (Анастасия Синаита) «прежде всего достоин исследования следующий вопрос: почему Бог не назвал «по образу и подобию Своему» разумных, невещественных, небесных и близких к Нему ангелов? Ведь они в куда большей степени, чем человек, обладают началом самовластным и царствующим над всей землей и над самим человеком?»

Для иудаизма же самым расхожим определением Сатаны является совершенно безличная формула: «Сатана — он же Ангел Смерти, он же дурное побуждение». Иными словами, Сатана, этот величайший обвинитель рода людского, не кто иной как все тот же посланец Всевышнего. Достаточно сказать, что согласно Зогару тот ангел, который вел сынов Израиля через пустыню, ангел, в котором заключено имя Всевышнего (Шмот 23.20-22), ангел, властвующий над всем миром, Метатрон, есть никто иной… как все тот же Ангел Смерти! В этой интерпретации «карнавальность» как бы входит в самое сердце ортодоксии.

Он, этот ангел, начальствующий над мирозданием, многолик, он — жизнь, когда открывает сокрытое в нем имя Всевышнего, но он же и смерть. В качестве ангела служения он не примет поклонения от человека, поскольку поклонение подобает единому Богу, но в качестве Завесы, поставленной самим Всевышним, в качестве стража Эдемского сада, он примет его, дабы этим поклонением обвинить человека, ибо миссия обвинения также поручена ему, ему же поручено и забирать у человека душу.

Кстати, этим своим свойством двуликости он опять же искусно подражает самому Всевышнему (при виде которого можно умереть) и Его Торе, которая одновременно и «Древо Жизни для придерживающихся ее» (Мишлей 3.18), и источник гибели для тех, кто обращается с ней недостойно, как сказано: «Всякий использующий Тору – искореняется из мира» (Недарим 62а), или «для забирающих в ней (Торе) вправо – она эликсир жизни, для забирающих влево – смертельный яд» (Шабат 88.б). Аналогичное высказывание приводится также в трактате Йома (2.б): «для того, кто удостоится, Тора – эликсир жизни, для того, кто не удостоится — смертельный яд».

Эта идея двуплановости темных сил прослеживается повсюду. Например, в трактате Шаббат (89.а) говорится, что во время мора, когда Аарон «встал между мертвыми и живыми» (Бемидбар 17.12), то он получил от ангела смерти некие сакральные знания. Согласно другой агаде (Гитин 68), шамир, т.е. средство, которым обтачиваются камни при строительстве Храма — хранится у князя бесов Ашмадая. И для того чтобы возвести Храм, царю Шломо пришлось к нему обратиться. В трактате Ктуббот (77.б) Ангел Смерти исполняет желание р. Йегошуа б. Леви, и показывает уготованное ему в грядущем мире место.

Кто не слышал об описываемом в Гемаре чудесном сотворении некими еврейскими мудрецами теленка? Однако тот же рабби Абайе (Сангедрин 67 б), сравнивая субботние запреты с запретами на колдовство, поясняет это сравнение тем, что как среди тех, так и среди других имеются «исходно разрешенные». При этом к числу такого «исходно разрешенного» вида колдовства он как раз и относит известный рассказ о создании мудрецами живых существ путем мистической перестановки букв. Это в свою очередь вынуждает Роша однозначно квалифицировать данный случай использования каббалистической мудрости, записанной в «Сефер Иецира», как своего рода заклятие демонов. И хотя это его категорическое заявление некоторыми комментаторами воспринимается с изумлением (См. например Шулхан Арух. Иора деа 182. Радваз), оно достаточно принято и закономерно. Ведь в конце концов созидающая жизнь комбинация букв — это не что иное как имя того или иного ангела! Керув с огненным мечом, охраняющий подступы к древу жизни, сбивает с пути недостойных, но одновременно является и проводником к этому древу для удостоившихся.

Если искать в христианском мире какую-либо аналогию этому Керуву иудейского предания, то им окажется скорее не сам Люцифер, а некий изумруд, выпавший, согласно легенде, из люциферовой короны и ставший впоследствии Святым Граалем. В самом деле, Св.Грааль, т.е. та Чаша, из которой Иисус пил вместе с учениками на тайной вечере — это Чаша смерти, но одновременно и Чаша жизни. “Фольклорная” христианская традиция приписывает этой Чаше ту явственную двуликость, которая просматривается в Ангеле Смерти еврейского предания. Согласно определению энциклопедии: “Грааль — это табуированная тайна, невидимая для недостойных, но и достойным являющаяся то так, то иначе”. В христианстве это, пожалуй, единственная аналогия иудейскому пониманию Ангела смерти. И если практическая каббала всегда и стояла на грани магического, даже демонического мира, то демонического совершенно не в христианском смысле этого слова.

 

Чтобы понять и прочувствовать все это различие, достаточно привести следующую агаду из Гемары (Хагига 4-5): «Р.Иосеф, когда читал следующий пасук, плакал: «есть кончина без суда» (Мишлей. 13.23). Сказал: Разве есть кто-нибудь уходящий не в свое время? И разве имеется умерший без причины?

Находился как-то раз у р.Биби бар Абайе Ангел Смерти и смотрел р.Биби бар Абайе, как забираются души Ангелом Смерти. Сказал Ангел Смерти подчиненному ему духу: ступай приведи мне Мирьям, которая делает женщинам прически. Он пошел и принес Мирьям, которая присматривает за детьми. Я ведь повелел принести тебе Мирьям, делающую прически, — сказал Ангел Смерти. Ответил служебный дух: если так, я верну эту к жизни. Сказал Ангел Смерти: Раз уж ты принес ее, должна остаться.

Итак, есть пример, как женщина умерла без суда, но по ошибке. Спросил его: как если еще не пришло время той женщине умереть, ты мог взять ее? Тот (служебный дух) рассказал, как удалось ему это сделать: она была неосторожна, когда зажигала лампу, я подтолкнул головню, обжег ее и так сумел взять ее.

Спросил р.Биби бар Абайе у Ангела Смерти: разве у вас есть право поступать так, и забирать душу человека прежде назначенного (Богом) времени? И сказал Ангел Смерти, а разве не сказано: «есть кончина без суда?» Но душу ее до назначенного ей времени я не забираю, а помещаю в хранилище. Спросил его р.Биби бар Абайе: А что делаешь ты с годами положенной ей жизни? Сказал Ангел Смерти: «если есть мудрец, который отказывается от сладостей этого мира, я добавляю ему лета жизни».

Не обращаясь к собственно поднимаемой в этой Гемаре проблеме «кончины без суда», можно отметить, что она признает, что тот же самый, кто забирает душу у грешника, в ряде случаев отодвигает дни смерти праведника! Спрашивается, разве не похож покровительствующий Мастеру Воланд, открывающий ему «истинный ход» евангельского повествования, на этого Ангела Смерти нашей Гемары, который продлевает дни жизни богобоязненных раввинов и приоткрывает им значение слов Торы?

К сказанному остается только добавить, что Воланд удивительно напоминает (соответствующего Ангелу Смерти) ангела-хранителя Эсава в том его самоопределении, которое именуется мировым духом. Как известно, и Шеллинг и Гегель считали, что мировой дух действует посредством разных народов, имея при этом в виду прежде всего европейские христианские народы. В представлении Гегеля мировой дух раскрывается в философах и поэтах, он близок к даровитым властителям, но водит за нос обыкновенных людей, используя их страсти. Воланд является блестящим гениальным портретом того персонажа, который описан Гегелем в его “Философии истории”. Ведь несмотря на то, что Гегель иногда использует слово “бог”, мы прекрасно видим, что речь у него идет не о Боге, а именно о духе. Он могущественен, лукав, хитер, ироничен, но при этом холоден, нравственно безучастен и ни в ком лично не заинтересован.

16.15. И зарежет козла жертвы грехоочистительной, которая за народ, и внесет кровь его за завесу, и сделает с кровью его то же, что сделал с кровью тельца, и покропит ею крышку и перед крышкой. И искупит святилище от нечистоты сынов израилевых и от преступлений их во всех грехах их.

В молитвеннике, посвященном этому дню, Дню Искупления, говорится: «В Новолетие приговор записывается, а в День Искупления скрепляется печатью: скольким отойти, скольким быть сотворенными, кому жить, а кому умереть, кому на исходе дней, а кому безвременно; кому смерть от воды и кому от огня, кому от меча и кому от зверя…, кому покой и кому скитания и т.д.»

Одновременно считается, что в эту минуту еще можно изменить приговор к лучшему. Однако, что значит «к лучшему», а что «к худшему»? Выше мне уже приходилось упоминать, что согласно иудаизму страдания праведника искупают грехи мира. Теперь было бы уместно отметить, что если грешники очень часто благоденствуют, то праведники по преимуществу осуждаются именно на страдания. А осуждаются они как и все прочие люди именно в Йом Кипур, в День Искупления.

В какой мере праведнику действительно приходится служить жертвой искупления, и соответственно судиться с величайшей строгостью, видно даже из следующих высказываний Устной Торы: «Всякий, кто получает награду ныне, тот расходует свою долю в мире грядущем. Ибо только в грядущем мире получают истинную плату за соблюдение Торы» (Шемот Раба: 52.3). И даже более того: «Когда хочет Святой, благословен Он, взыскивать с грешников и истребить их из вселенной, посылает Он им благополучие и дает им достаток во всем» (Зогар 63)

Не хочется выводить из этого какое-то общее правило, и все же всякое жизненное благополучие выглядит в свете приведенных слов подозрительно. Однако это не только не значит, что мы должны искать для себя испытаний, но даже наше желание избежать земных страданий вполне легитимно. Благоденствие праведника не только в определенной мере возможно, но даже в своем роде также «искупительно». В молитвах того же Дня Искупления имеется, например, и такая молитва: «Да будет благоволение от Тебя, Господи Бог мой и Бог отцов моих, чтобы я не согрешил более, а те грехи, которые я совершил пред Тобою, изгладь, но не посредством страданий и тяжких болезней».

В сказании об Ашмадае, хранившем средство для строительства Храма (Гитин 68), рассказывается, что этот враг и соблазнитель человеческого рода вывел на правильную дорогу пьяницу и слепца. Имеется в виду, что он сбивает с пути средних людей, но выступает в качестве ангела — хранителя для определившихся грешников (пьяница) и праведников (слепец). Любопытно, что Гегель точно также характеризует поведение мирового духа. Он обводит вокруг пальца тех, кто живут страстями: “(Мировой) Разум дает людям действовать как им угодно, не стесняет игру их страстей и интересов, а получается из этого осуществление его целей, которые отличны от целей, руководивших теми, которыми он пользуется”. Но в то же время “Разум” покровительствует творческим личностям и некоторым мирским властителям, которых Гегель в равной мере именует “доверенными лицами мирового духа”.

Итак, иногда праведник удостаивается не только небес, но и подобно грешнику, определенного земного успеха. Это признает каббала, это обнаруживает европейская философия в теории мирового духа и это же открывается искателям Св.Грааля, рыцарям Круглого Стола.

Булгаков писал в 1924 году в дневнике: «Блажен кто постигнул бой. Меня он постигнул мало, и я должен получить свою порцию». Булгаков вытерпел достаточно много, и все же по сталинским временам это было ничтожно мало. В благополучии Булгакова трудно не усмотреть руку какого-то Покровителя. Ведь Булгаков не только умер в своей постели, но и роман его был опубликован на родине в очень подходящее для этого время, т.е. в то время, когда советский народ был максимально расположен его слушать. Невольно создается впечатление, что самого Булгакова, равно как и его роман, хранил порожденный им образ Обвинителя человеческого рода. Как же ему это удалось? Как он сумел заклясть Князя мира сего? Как он сумел «усмирить нечистую силу»? Иными словами, как он, автор, так много сделавший в деле духовного освобождения советской России, смог умереть в своей постели?

Ответ на этот вопрос может быть двояким: либо Булгаков был “недостойным” фаустом, т.е. обрел свои дарования, прислуживая Князю мира сего, либо он был “удостоившимся” магаралем, т.е. своим творчеством нечистую силу покорял. Оба варианта возможны.

Я не могу принять всерьез обвинения «Мастера и Маргариты» в скрытом антисемитизме. Тем не менее можно предположить, что Булгаков являлся фаустом, на основании другого обвинения, выдвинутого официальным “булгаковедением”, обвинения в преклонении перед Сталиным. Так, М.Чудакова утверждает, что после первого «героического» послания и ответного Сталинского звонка Булгаков написал Генсеку 30 писем, в одном из которых, в частности, говорил: «Мне хочется просить Вас стать моим первым читателем». При этом, по мнению Чудаковой, само имя “Мастер” было навеяно сталинским вопросом, обращенным к Пастернаку относительно Мандельштама: «Но ведь он же мастер, мастер?».

Однако, наиболее глубокий и серьезный (по моей оценке) знаток булгаковского творчества Лидия Яновская (с 1992 года живет в Израиле) оспаривает это обвинение. В своей книге “Записки о Михаиле Булгакове” она обходит данную тему. Между тем, ознакомившись с рукописью моей книги, она написала напротив предыдущего абзаца следующее: “Не было “преклонения” перед Сталиным — был интерес к фигуре деспота и грешника. Не было “30 писем”. Набросок письма “прошу стать моим первым читателем” — дерзко иронический”. Не считает она и актом “продажи” написание пьесы “Батум”, посвященной Сталину.

“Интерес к фигуре деспота” безусловно был. Этой теме посвящено булгаковское исследование взаимоотношений Мольера с Людовиком XIV. По-видимому, Булгаков ясно ощущал, что у поэта и деспота — один общий покровитель.

Но даже если не согласиться с Яновской и усматривать в “Батуме” “продажу дьяволу”, то здесь обнаружится прямо обратный пример астрального покровительства. Ибо на этом пути Булгакова ожидал фатальный провал: пьеса «Батум» не была одобрена Сталиным, не была допущена к постановке и по существу привела к гибели писателя.

Хронология этих событий такова: весной 1939 года Булгаков заключает договор с театром и в конце июня представляет первые сцены, с которыми знакомится Сталин. 14 августа, в поезде, направляющемся в Батум, куда Булгаков едет за материалами, он получает телеграмму, сообщающую, что пьеса отклонена. Прямо в поезде Булгакову стало плохо, и ему уже не суждено было оправиться от этого удара. Именно тогда проявилась его наследственная роковая болезнь, приковавшая его к постели, лишившая зрения и 10 марта 1940 вызвавшая смерть.

Таким образом если Булгаков действительно заискивал перед тираном, то он целиком и полностью за этот свой грех расквитался. И то, что его «Батум» не прошел, говорит скорее о том, что булгаковский астральный покровитель как раз предотвратил роковое падение, так что писательское имя Булгакова осталось незапятнанным. Ведь если мы не приписываем себе в заслугу некоторые свои добродетели, то иногда нам предоставляется право приписать в счет своих заслуг нечаянно свалившуюся на нас духовную удачу. «Удачный» провал «Батума» мог быть возможен именно потому, что Булгаков его заслужил. Таким образом правильнее допустить, что в качестве “доверенного лица мирового духа” он был все же не фаустом, а магаралем, не «чернокнижником», а “каббалистом». Но к этому утверждению в первую очередь нас подводит анализ самого романа, одним из ключевых тезисов которого является высказывание Иешуа: «Высшим из всех человеческих пороков является трусость».

По-видимому, Булгаков действительно постиг великую истину: Жизнь не просто противостоит Смерти, сама Жизнь уже всегда есть сочетание Жизни и Смерти: «что бы делало твое добро, если бы не существовало зла?». (В те же годы эта мысль следующим образом формулировалась Тиллихом: «Бытие «объемлет» и себя и небытие. Бытие имеет небытие «внутри себя», как нечто такое, что вечно присутствует и вечно преодолевается в процессе Божественной жизни»). А это значит, что Смерть следует встречать легко, с благодарностью, приветствуя ее, как св.Франциск: сестрица Смерть. Именно в осознании смерти как позитивной реальности таится секрет бесстрашия. Сатана страшен всем, кроме бесстрашных. Но все же не только в этом прозрении следует искать секрет булгаковского «заклятия». В неменьшей мере его следует усматривать в его мастерстве, благодаря которому он прыгнул выше собственной головы. Булгаков покорил дьявола не тем, что вызнал его имя и тем самым заклял. Движимый исключительно гением секулярного творчества, гением “мирового духа” Булгаков раскрыл художественные возможности, как ни странно прозвучит это слово — реализма. «Превратив мировую культуру в высшую силу, Булгаков разыграл свое время и — обыграл его, — признают М.Каганская и З.Бар-Селла, — в романе есть тайна, перекрывающая сюжет».

Даже если принять версию официального булгаковедения и признать, что “ожидавший свой бой” Булгаков не оказался в достаточной мере бесстрашным, то он все же оказался в достаточной мере Мастером, чтобы превращенная им в «Князя мира сего» мировая культура сохранила его на путях своих.

Я также жил, ожидая свой «бой», ожидая всего самого худшего. В своем «Открытом Письме Прекраснейшей девушке христианского мира» я писал: «Я не герой, я слабый, сомневающийся, тихий человек, но я в руках Божиих, и гибель в лагерях — как мне ни тяжко соглашаться с этим — слишком в духе моего призвания, чтобы я мог легко от нее отмахнуться… Ты — единственная смысловая альтернатива неволе (хотя остается, конечно, еще и чисто израильский вариант)».

Как бы то ни было, когда ответа на мое письмо не последовало (срок моего предложения истек осенью 1986 года), и я решил публиковать свою книгу, то арест казался мне неминуемым. Можно было бы и не торопиться, но то, что Письмо было написано, являлось как бы обетом опубликовать книгу, и я не чувствовал себя вправе нарушить обет. Единственное, что я считал необходимым сделать — это подстраховаться заявлением на выезд в Израиль. Однако именно тогда, когда я сделал эту ставку на «чисто израильский вариант», когда я запросил для себя израильский вызов и передал рукопись на Запад, началась горбачевская перестройка: 19 декабря 1986 года был освобожден Сахаров, а в феврале 1987 первые 42 политзаключенных.

16.22. И понесет козел на себе все беззакония их в землю необитаемую; и да отправит он козла в пустыню.

Оба козла, и тот, который возносится Богу, и тот, который отпускается в пустыню, каждый по своему служат искуплению Израиля. Но если страдающий Праведник подобен скорее первому жертвенному животному, то существует ли кто-то, кто подобен второму?

Мне думается, что это экзистенциалист, т.е. праведный агностик, который заведомо не рассчитывает на Божественное воздаяние и действует непосредственно из побуждений совести. При этом сам я всегда относился к безрелигиозным правозащитникам пожалуй даже с большим пиететом, нежели к религиозным святым. Но разве правозащитная деятельность сама по себе чужда религии? Ведь и козел отпущения — вполне религиозный персонаж, а не «идоложертвенное» животное.

И тут, прежде чем приступить к изложению «чисто израильского варианта», мне бы хотелось остановиться на одной своей статье, которую я написал в 1985 году, вскоре после своего «Открытого письма Прекраснейшей Девушке христианского мира».

В этой статье — «Во имя единого Бога единой человеческой судьбы», я развивал идею преобразования правозащитного движения в религиозное служение. Я намеревался либо опубликовать эту статью на Западе в случае своего ареста, либо самому предаться этой деятельности на Западе, если там окажусь. Приведя места из Св.Писания, говорящие об освобождении узников, я заключал: «Таким образом, важно осознать, что борьба за освобождение невинно осужденных не есть только социальное дело (хотя его благодатность и в этом случае очевидна), не есть даже просто одно из дел религиозного благочестия, но есть генеральное религиозное служение. «Проповедовать узникам освобождение», освобождать невинно заключенных — есть одно из «последующих знамений» нашей веры, есть важнейший аспект благовестия, есть, быть может, основное призвание христианина. Причем такое призвание соотносится с правозащитной деятельностью той же Международной амнистии, как служение исцеления, испокон осуществляемое церковью, соотносится с практической медициной».

Однако через год (осенью 1986 года), после того как письмо мое осталось без ответа, я написал продолжение к этой статье, в котором углубился в уже совершенно фантастические «военные» аспекты правозащитной деятельности. Я писал: «Солидарность с жертвами истории, солидарность с узниками совести есть важнейшее религиозное служение, определяющее нашу собственную конечную участь. При этом «благовествование узникам освобождения» (Ишайя 61.1) должно начинаться с тех, кто погибли в этих узах. Но начинаясь с этого молитвенного участия в страданиях безвозвратно погибших жертв истории, начиная со стремления помочь им принять их ужасную участь — в пределе это служение не может также отвергать и возможности использования военной силы в деле освобождения тех, кто благодаря такой силе может быть освобожден».

Иными словами, мне пришла в голову идея создать правозащитное религиозное служение на основе рыцарского ордена. Критикуя в той статье традиционное средневековое рыцарство, я наметил одновременно и главный принцип его «реформации»: «выявление последовательной рыцарской парадигмы должно происходить на пути сближения эстетики духовного рыцарства с эстетикой рыцарства светского». Духовному рыцарству недоставало, с моей точки зрения, служения Даме, светское же изобличалось в двусмысленности подобного (куртуазного) служения. В результате же я пришел к заключению, что этот правозащитный рыцарский орден… должна была возглавить Дева!

«В этом и заключена последняя интуиция рыцарства, — заканчивал я свою статью, — интуиция того, что Господь может открываться посредством пола не только в браке, но и в своеобразном инобрачии, которое, сохраняя форму строгого целибата, вместе с тем не идентично классическому монашеству. Ибо женщина в этом служении воспринимается прежде всего как женщина, как дарованный Богом и предельно полно раскрывающий Бога источник вдохновения… Откровение военачальника — Девы представляется гениально всеразрешающим, т.е. разрешающим собой внутренний кризис рыцарства».

По существу эта вторая часть статьи «Во имя Единого Бога единой человеческой судьбы» явилась продолжением моего «Открытого письма», продолжением, в котором «Прекраснейшей Девушке христианского мира» предлагалось возглавить мистический правозащитный орден. Соответственно сам я, если бы я оказался в заключении и опубликовал эту статью, оказался бы первым рыцарем, первым военнопленным этого грядущего ордена. Пожалуй, никогда не был я так внутренне свободен, как в ту пору, осенью 1986, когда решился стать первым рыцарем Девы…

«Итак, возрождение рыцарства, призывом к чему является настоящее размышление, — писал я в той статье, — должно основываться на этой идее». «По воле небес я родился в наш железный век, дабы воскресить золотой… Я тот, кто призван воскресить Рыцарей Круглого Стола,… и весь сонм славных странствующих рыцарей былых времен». Впрочем, это уже цитата не из моей статьи, а из «Дон Кихота» (Гл ХХ). Так, что в какой-то мере моя жизнь перекликнулась так же еще и с этим произведением.

16.29. И да будет сие для вас постановлением вечным: в седьмой месяц, в десятый день месяца, смиряйте души ваши и никакой работы не делайте… Ибо в сей день искупит (священник) вас, чтобы сделать вас чистыми: от всех грехов ваших пред Господом будете вы очищены.

В десятый день седьмого месяца, т.е. в Йом Кипур 5748 (3 октября 1987) года я смирял душу, но с надеждой и радостью. Мне казалось знаменательным, что мое намерение осуществить «чисто израильский вариант» пришлось на наступивший 5748 год, который прочитывался Тасмеах, что значит «возрадуйся». Йом Кипур того года как бы дополнительно связался с Пуримом — днем радости и веселья. И в самом деле, к Пуриму мое решение репатриироваться в Израиль вполне определилось. За минувшие пять месяцев я многое передумал. За минувшие пять месяцев я продвинулся в сторону иудаизма дальше, чем за все предыдущие пять лет знакомства с ним (т.е. с тех пор как я начал учить иврит, читать Тору с Раши и участвовать в пасхальной трапезе).

Как раз в то самое время я начал писать статью, в которой высказал те идеи о боговоплощении, которые пересказал выше (Шмот 20.1-3), статью, в которой выразил убежденность в том, что истины христианства могут обязывать еврея только к исполнению закона, что еврей как бы дважды обязан быть иудеем, но не должен быть христианином.

В этот Пурим мое решение отказаться от христианства и принять иго заповедей казалось мне как никогда близким, возможным и даже по-карнавальному осмысленным. Поэтому когда сразу же после Пурима (7 марта) я получил наконец израильский вызов, я был уже в принципе готов сменить и страну и веру. Как бы то ни было, именно с Пурима мои размышления об алие облеклись в плоть и кровь конкретной возможности ее предпринять, а с приближением Пасхи (т.е. месяца нисана) стали переходить и в плоскость практических шагов.

Так что, когда ранним субботним утром первого числа весеннего месяца нисана (19 марта) мы с Довом вышли из его дома у «Полежаевской» и направились в Марьину Рощу, обсуждая сомнительность каббалы и мои последние идеи альтернативной концепции иудаизма, уже все для меня дышало Исходом. Препятствий к осуществлению «чисто израильского варианта» у меня не было. Разве что маячила неизбежная задержка, связанная с желанием все же издать свою книгу, но кроме того, мне необходимо было как-то устроить и свою крестницу. Жанна жила что называется «согласно прописке» вдали от Москвы в весьма тягостной атмосфере советского быта. Связанная ребенком, она находилась в значительной зависимости от родителей, запрещающих ей общение с религиозными людьми, «крамольные» чтения, слушания западных радиопередач и т.п. Кроме того, ей еще приходилось помногу работать с микроскопом в больничной лаборатории, отчего уже год у нее тяжело болели глаза.

Мы не виделись уже более месяца, и вот второго числа весеннего месяца нисана я отправился к ней и убедил вместе со мной провести следующую субботу у Дова. Пасхальный, весенний месяц нисан 5748 года вступил в свои права…

admin @ 13:03

Извините, комментирование закрыто

Яндекс.Метрика